 |
|
Ее ростом не руководила ничья единая воля. В противоположность императорскому Петербургу, она была помещичьей и купечески столицей - купеческой по преимуществу...
Эти тихие звуки так ему понравились, что он подумал: "Наверное кто-то из королевских музыкантов проходит около дома". А это просто маленькая коноплянка пела свою весеннюю песенку...
Пусть будут кроссовки, решил я. И вот теперь в крематории я глядел на них, и не нравились они мне. Задрипанные заляпанные...
Смотрите также:
Александр Груздев. Война с саламандрами
Перевод Н. Аросевой
Смерть несчастной доньи Эльвиры была отмщена: дон Хуан
Тенорио лежал с пронзенной грудью в Посада де лас Реинас и
умирал.
- Эмфизема легких, - бурчал местный доктор. - Другой бы
еще выкрутился, но такой потрепанный caballero, как дон
Хуан... Трудное дело, Лепорелло; сказать по правде, не
нравится мне его сердце. Впрочем, это понятно: после таких
похождений in venere (1) - ярко выраженное истощение,
господа. Я бы на твоем месте, Лепорелло, пригласил к нему
на всякий случай священника; быть может, твой хозяин еще
придет в сознание, хотя нынешнее состояние науки... ну, не
знаю. Честь имею кланяться, caballeros.
Случилось так, что падре Хасинто уселся в ногах дона
Хуана и стал ждать, когда пациент очнется; а сам тем
временем молился за эту неисправимо грешную душу. "Ах, если
бы мне удалось спасти душу этого закоренелого грешника, -
думал добрый патер. - Его, кажется, здорово отделали - быть
может, это сокрушит его гордыню и приведет чувства в
состояние покаянного смирения. Не всякому доведется
заполучить столь знаменитого и бессовестного распутника; да,
братец ты мой, такой редкий случай не выпадал, пожалуй, и
епископу Бургосскому. То-то будут шептаться люди -
смотрите, вон идет падре Хасинто, тот самый, который спас
душу дона Хуана..."
Падре вздрогнул и перекрестился: с одной стороны, он
опамятовался от дьявольского искушения гордости, с другой
стороны - увидел, что умирающий дон Хуан устремил на него
горящий и словно насмешливый взгляд.
- Возлюбленный сын мой, - произнес достойный падре как
только мог приветливее, - ты умираешь; очень скоро ты
предстанешь перед престолом высшего судии, отягощенный всеми
грехами, свершенными тобой за время своей гнусной жизни.
Прошу тебя во имя любви господа нашего, сними их с себя,
пока еще есть время; не подобает тебе отправляться на тог
свет в нечистом рубище пороков, запачканном грязью земных
деяний.
- Ладно, - ответил дон Хуан, - можно еще раз сменить
костюм. Падре, я всегда стремился быть одетым
соответственно обстоятельствам.
- Я боюсь, - заметил падре Хасинто, - что ты не совсем
меня понял. Я спрашиваю тебя - не хочешь ли ты покаяться и
исповедаться в своих прегрешениях.
- Исповедаться, - глухо повторил дон Хуан. - Хорошенько
очернить себя... Ах, отче, вы и не поверите, как это
действует на женщин!
- Хуан, - нахмурился добрый патер, - перестань думать о
земном; помни - тебе надо беседовать со своим творцом.
- Я знаю, - учтиво возразил дон Хуан.
Вы читаете «Исповедь Дон Хуана», страница 1 (прочитано 0%)
«Восток», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Голубая хризантема», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Деньги», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Иконоборчество», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Тем временем:
... Случайно
сошлись они, преследуемые правительственным отрядом, в квартире одного
знакомого, заперли двери, окна; мельком, с безразличием страха, осмотрели
друг друга, бросили несколько проклятий и стали отстреливаться.
Сознание того, что стрельба эта бесполезна, что умереть все равно
придется, что выходы заняты полицией, у них было, и по временам закипало в
душе бессильными, протестующими взрывами ужаса. Но ожидать конца, суетясь,
волнуясь и сопротивляясь, было все-таки легче, чем немая покорность
неизбежному, - и они стреляли.
Два карабина было у них, два дальнобойных, охотничьих карабина с
тонкой резьбой лож и витыми дамасскими стволами. Раньше они висели на стене
среди другого оружия - живое воспоминание веселых, безопасных охот. А
третий стрелял из револьвера, наудачу посылая пули, пока не свалился сам,
раненный в ключицу, и не затих. Лежал он смирно, полный тоски, боясь
шевельнуть отнявшейся рукой, чтобы не вскрикнуть. Видел высокий лепной
потолок, ноги товарищей и думал о чуде.
Те двое стреляли из карабинов, бегая от окна к окну и прячась за
подоконниками. Их резкие выстрелы звучали неуверенно, но били почти без
промаха, и после каждого выстрела одна из белых, веселых рубах с красными
погонами, - такая маленькая, если смотреть сверху, - оживлялась, кружилась
и, приседая, падала, звякнув штыком. А те двое стреляли, и каждый раз с
тупой, радостной дрожью смотрели на дело своих рук.
Первого звали "Мистер", потому что он был в Англии и привез оттуда
замкнутую сдержанность островитянина. Был он высокого роста, печальный и
смуглый. Второй - плотный мужчина с окладистой бородой и кроткими глазами -
называл себя "Сурком", потому, что так называли его другие. А третий,
раненный, носил кличку "Барон".
Каменное молчание пропитывало все этажи, кроме третьего. Казалось, что
никогда никто, кроме мышей, не жил и не будет жить в этом доме, и что самый
дом - огромное, сплошное недоразумение с каменными стенами, полными страха
и тоски...
ресурс Чапек Карел (Capek Karel)
